---
title: "??????????"
---

Густые клубы белого пара — который почему-то больше хочется назвать дымом —
поднимаются над стальной машиной в темноту, заполненную мерным
шипением. Помощник машиниста что-то кричит тому из тендера. Сонные проводники
лениво открывают двери вагонов. Но мы с Ти продолжаем стоять и наблюдать за
приготовляющимся к отправлению поездом. У нас немного вещей, так что заходить в
вагон раньше времени нет смысла.

Мимо нас проходит сердитый пожилой мужчина с огромным чемоданом на тележке и
сумкой через плечо. Вскоре до нас доносятся звуки его препирательства с
проводником. Затем ещё несколько минут проходят под аккомпанемент
паровоза. Постепенно подтягивается всё больше пассажиров. Семейная пара с
ребёнком, компания смеющихся молодых девушек, мужчина в котелке. В конце концов,
когда на часах остаётся три минуты до отправления, мы тоже направляемся за
ними. Поднимаясь по ступеням, я наблюдаю как паровоз выпускает пар из боковых
отверстий снизу и платформа как будто погружается в туман. Затем — мягкие
кресла, помигивающая лампочка, темень за окном, свисток паровоза и мы
отправляемся.

Поезд разгоняется под ускоряющееся постукивание колёс и поршней. Пейзаж за окном
опускается в полную тьму когда мы выезжаем из города, а затем постепенно
начинает светлеть. Но город уже остался там, позади, и нас окружают поля и
виноградники, отгороженные лесополосой вокруг дороги. Поезд плавно замедляется и
с лязгом мы останавливаемся на как будто заброшенной станции. Впрочем, если
приглядеться, можно заметить как шторы одного из окон двухэтажного здания на
несколько секунд отодвигаются и оттуда выглядывает человек. Из поезда выходит
один пассажир и медленно волоча за собой пожитки направляется к зданию. Паровоз
вновь свистит и почти столь же медленно отправляется в путь.

Я отворачиваюсь от окна и вижу, что Ти задремала с книгой в руках. Аккуратно,
чтобы не потревожить её, я забираю книгу и, заложив открытый разворот, кладу на
сиденье напротив. Это "Искусство после какофонии" — сборник эссе о новейших
идеях современной экспериментальной музыки. Пораздумав немного, я вновь открываю
книгу и принимаюсь читать.

Первая статья не тратит времени на хождение вокруг да около, а сразу переходит к
главному. "Что такое музыка? Что вообще такое искусство?" — задаётся вопросом
автор и я быстро угадываю его ответ: "то, что мы воспринимаем с эстетической
точки зрения". Из этого вытекает разграничение между "искусством создаваемым" и
"искусством воспринимаемым" и субъективность самого понятия. Всё это очень
похоже на абстрактный манифест, призванный, быть может, подготовить читателя к
дальнейшим музыкальным идеям. Я пролистываю до следующей статьи. Тут описывается
нечто под названием "микротональность": кажется, смысл в том, чтобы использовать
больше двенадцати нот в одной октаве. Увы, голый текст без возможности
прослушать хоть что-то мне не даёт никакого представления о том, как звучит
такая музыка. Я перехожу к следующей статье. "С развитием технологий звукозаписи
мы наблюдаем возникновение нового направления в музыке. Как бы ни стремились
создатели аудиотехники к идеальному воспроизведению оригинального звука, всё
оборудование от микрофона до считывающей иглы — такие же физические объекты, как
музыкальные инструменты. Отсюда несложно сделать вывод.."

Наконец, я делаю вывод и откладываю книгу обратно. Все эти идеи, выглядящие
привлекательно или скучно на бумаге, для меня слишком туманны пока не обращены в
звуки. Кажется, единственная радикальная идея, которую можно прочувствовать на
себе в любой момент — та, про которую мне рассказала Ти: слушать окружающий мир
эстетически.

Как будто почувствовав, что я подумал о ней, Ти открывает глаза.

— Мм, ещё долго ехать? — спрашивает она сонным голосом.

Я гляжу на часы.

— Минут пятнадцать, если верить расписанию.

Ти выглядывает в окно. Облако пара застилает вид на несколько десятков секунд,
затем улетучивается прочь. Разглядев пейзаж, Ти произносит:

— Да, похоже что подъезжаем, — затем, кивнув на книгу, добавляет, — И как тебе
этот опус?

— Мм, ну, мне трудно понять как должна звучать музыка без того, чтобы её
услышать. А философские размышления.. интересно, конечно, но я не уверен, что из
этого получится хорошая музыка.

— Ну, музыка может быть субъективно хорошей или плохой вне зависимости от
инструментов и техник, которые используются при её создании. Все эти
"философские" размышления по сути сводятся к тому, чтобы использовать более
разнообразные способы создания и восприятия музыки. А это, как мне кажется,
хорошо.

Помолчав некоторое время, мы замечаем, что поезд опять замедляется. Поднявшись,
размяв уставшие конечности, мы забираем вещи и идём к выходу.

Проводник закрывает за нами дверь, несколько пассажиров поднимаются через другую
дверь в соседний вагон. Платформа, на которой мы оказались, пуста. Вокруг тоже
пустынно: ни единого здания, лишь дорога уходит куда-то в глубь полей. Вдалеке
маячат горы, покрытые зеленью. С конца платформы Ти машет мне рукой. Я догоняю
её и мы выдвигаемся по грунтовой дороге прочь от артефактов цивилизации. Паровоз
даёт прощальный свисток и медленно уплывает вдаль посреди клубов пара.

Когда спустя несколько минут я оборачиваюсь, "станция" остаётся столь же
пустынной: с другой стороны железной дороги расположено лишь небольшое
одноэтажное здание. За ним — продолжение всё той же дороги, что и здесь.

Дорога поднимается и спускается на небольших холмах, по сторонам пожелтевшие
поля сменяются виноградниками, а далёкие горы становятся лишь немного
ближе. Лишь облака меняются независимо от нашего движения — нам не уйти от них,
они сами уходят когда хотят.

***

На пороге нас встречает пожилой мужчина с седеющей бородой и растрёпанными
волосами. В левой руке он держит кисть, с которой чуть ли не капает красная
краска. Жестом, больше похожим на взмах волшебника, он приглашает нас
внутрь. Маленькая красная капелька всё же не выдерживает, срывается с кисти и
улетает на землю. Мы проходим внутрь деревянного строения и вслед за хозяином
следуем через лабиринт узких проходов, вдоль и поперёк разрисованных яркими
красками. Впрочем, мы идём слишком быстро, чтобы успеть разглядеть, что же они
изображают.

Наконец, мы входим в комнату, которая была бы просторной, если бы её не
переполняли горы случайного скарба. Стулья, куски дивана, драпировки и скатерти,
наполовину разрисованные грубыми мазками холсты, глиняные вазы и мраморные
бюсты. В центре всего этого безобразия остаётся небольшая свободная полянка,
посреди которой расположен мольберт. На первый взгляд то, что изображено на
холсте, представляется мне красочной абстракцией.

Хозяин находит в куче хлама пару уцелевших табуреток и усаживает нас. Затем, всё
так же не говоря ни слова, он удаляется через другой проход и начинает шуметь
посудой. Предоставив событиям развиваться своим чередом, я начинаю разглядывать
картину. Когда я приглядываюсь, она больше не кажется мне лишь абстракцией, я
начинаю различать контуры чего-то, отдалённо напоминающего город. Но цвета —
цвета этого города ненормальны. Как будто кто-то дистиллировал фейерверки и
щедро полил дома, улицы, деревья получившейся жидкостью. Впрочем, нельзя
сказать, что только цвета на картине необычны. На самом деле и перспектива, и
контуры "объектов" искажены в причудливые формы, про некоторые из которых нельзя
сказать с точностью, что же они изображают.

Через несколько минут, которые мы проводим в молчании, хозяин возвращается с
небольшим ржавым подносом. Джезва, три кофейных чашки и корзина с печеньками
громоздятся и теснят друг друга. Заметив, что стол в комнате так и не
материализовался, он раздаёт нам чашки, разливает по ним кофе, ставит поднос на
пол и лишь затем достаёт из кучи хлама тумбу, на которую в конце концов
водружает несколько опустевший поднос.

— Ну что же, — прокашлявшись, начинает он; мне кажется, что он очень долго не
разговаривал, — Приветствую вас в моём скромном жилище. Достаточно иронично, что
судьба забросила нас в одно место.

— Судьба? Быть может мы просто мыслим подобно? — Ти отвечает так, как будто
продолжает разговор, случайно прерванный минуту назад.

— Кто знает.. В прошлый раз мне так не показалось. Я же "попросту слишком
старомоден".

— Не всё в жизни сводится к искусству.

— Смотря в чьей жизни, — он усмехается.

— Ты изменился.

— Ты тоже. Думаю, это к лучшему.

Застигнутый врасплох этим внезапным диалогом старых знакомых, я лишь потягиваю
на удивление вкусный кофе.
